Categories:

Воспоминания о Войне Судного дня

Недавно — позавчера — была годовщина начала Войны Судного дня. Вот, в связи с этой датой — фрагмент моей повести «Из Энска в Энск и обратно» («Изд. »Текст«, 2018).

День 6 октября 1973 года был отмечен двумя событиями: двадцать  вторым днем рождения Александра Моисеевича Рабиновича и началом  очередной арабо-израильской войны. Причем Рабинович в это время как  раз-таки отбывал воинскую повинность. А, как известно, Советский Союз  был верным союзником арабских стран и, насколько мог, помогал им в  борьбе с сионистскими агрессорами.
Рабиновича призвали на военную  службу сроком на один год – как всякого выпускника института, в котором  не предусмотрена была военная кафедра. И к своему двадцать второму дню  рождения он имел за плечами уже полгода карьеры матроса в Кызыльской  авиационно-технической базе Черноморского флота, выполняя функции  матроса-пожарного (надо же придумать такое название!). То есть,  ежедневно дежурил на дальнем старте, обеспечивая вместе с друзьями  однополчанами противопожарную безопасность полетов противолодочных  вертолетов, ласково именуемых «корзинками», а также парашютных прыжков  морских пехотинцев из учебной роты.
Всего в пожарной команде было  двенадцать человек. Четыре расчета по три человека. Как говорил  начальник пожарной команды, «двенадцать пожаренных апостолов». Не  «поджаренных», а именно «пожаренных», не от слова «поджарка», а от слова  «пожар». Сам он, впрочем, был человеком скромным и представлялся не  главой апостолов, а просто и коротко: «Капитан Рузский. Можно просто –  шеф».
В тот день с утра приехала в часть Эсфирь Ароновна, мать  нашего Рабиновича, привезла огромный баул домашней снеди – побаловать  единственного сыночка в день рождения. Собственно, это был далеко не  первый её приезд, благо место службы от дома располагалось часах в  четырех примерно, если на автобусе. А что такое четыре часа для любящей  матери? Так что и сам Рабинович, и его сослуживцы, ежемесячных её  визитов ждали с нетерпением. Ев команде давно уже называли не «мать  Рабиновича», не «Эсфирь Ароновна», а просто «мама Фира». Она же всех  звала «мои мальчики».
И в день рождения сына мама Фира, разумеется,  приехала тоже. Кто бы сомневался? Посидев с сыном, поспрошав его о  службе, поахав насчет худобы, рассказав домашние новости, мама Фира  уехала.
Домашнее вино, в изобилии производвшееся жителями ближайшего  поселка для нужд защитников родины, апостолы заготовили заранее сами.  Эсфирь Ароновну проводили всем личным составом аж до КПП, а вечером,  после отбоя, в комнате-баталерке, по стенам которой висели черные шинели  и бушлаты, а над ними черные же шапки-ушанки с красными звездами,  апостолы во главе с шефом организовали тайную вечерю.
Вот, ежели  что, меню празднования дня рождения матроса Рабиновича А. М. 6 октября  1973 года в баталерке пожарной команды Кызыльской авиационно-технической  базы Черноморского флота:
Шницели из куриной грудинки – 12 шт.
Цыплята табака – 6 шт.
Колбаса «сервелат» – 1 кг.
Масло сливочное – 0,5 кг.
Сыр голландский – 0,5 кг.
Вино домашнее крепленое (типа портвейна) – 6 л.
Пирожное «эклер» (мамино) – 20 шт.
Пирожное «буше» (фабричное) – 20 шт.
Салат «оливье» – 1 кастрюля.
 Да, не «Националь», понятное дело. Не «Астория». Без котлет по-киевски.  Без селянки. Но тем не менее праздник удался. Цыплята с золотистой  корочкой, сочные шницели, дефицитные деликатесы, – все это было  по-честному разделено и употреблено двенадцатью «апостолами» при участии  капитана Рузского. Справедливости ради следует отметить, что к моменту  появления на столе в баталерке двух трехлитровых бутыльков с  темно-красным вином капитан деликатно исчез, чтобы не смущать именинника  и его гостей, не решавшихся пить в присутствии начальства. Ну вот,  начальство и ретировалось домой, вполголоса предупредив дневального,  чтобы смотрел в оба и не пропустил появления дежурного по части или  проверяющего от штаба по гарнизону в неподходящий момент. А ежели что,  пусть немедленно звонит. Ночь – не ночь, все едино.
– И проверьте,  чтобы машины были заправлены, цистерны полны и чтоб рукава и робы лежали  на месте. А то вызовут на пожар, а вы, мало того, что под банкой, так  еще и без воды окажетесь, – проворчал шеф, тем самым давая понять, что  прекрасно знает о бутыльках с вином, но, в принципе, не возражает.
Никто и не сомневался.
 Веселье пошло дальше и продолжалось примерно до двух часов ночи. Потом  все отправились спать, наказав дневальному все убрать, чтобы баталерка  приняла прежний пристойный вид.
И вот, надо же было такому  случиться, чтобы египтяне, верные союзники СССР на Ближнем Востоке,  именно этой ночью решили атаковать Израиль. «В эту ночь решили самураи  перейти границу у реки», – как пелось когда-то в старой песне о трех  танкистах, правда, по другому поводу.
Вот тут-то всё и началось. То  есть, когда в три часа ночи завыла сирена, никому из «пожаренных  апостолов» и в голову не пришло ничего такого. Им вообще не пришло в  голову (в головы) ничего. Ну, тревога. Ну, боевая учеба. Ну, встали,  натянули брюки-ботинки и тельняшки, выстроились в коридоре (как  положено). Кто ж знал, что как раз началась Война Судного дня! Вообще, о  Судном дне Рабинович тоже узнал много позже. Как уже говорилось выше,  он был нормальным советским школьником, а потом – студентом. Ни о каких  судных днях и тому подобных пуримах он понятия не имел. Разве что о  Пасхе – по причине появления в доме мацы неизвестно откуда и неизвестно –  как. А Судный день – по-еврейски, стало быть, Йом-кипур, – это уже был  для него вообще чем-то из высшей математики.
То есть, он иногда  обращал внимание на то, что его бабушка Двойра в один из осенних дней  вдруг прекращала есть. Но особо в причины не вникал: мало ли почему?  Может, просто аппетита нет. Оказалось – бабушка постилась как раз в  связи с Судным днем, по-еврейски – Йом-кипур’ом. Так ему рассказала мать  вскоре после смерти бабушки, когда на похороны вдруг пришел старенький  раввин – реб Ример, как его называла Санина мама. И Саня вспомнил, что  когда-то, давным-давно, когда ему было всего-то годика четыре, бабушка  брала его куда-то (повзрослев, он понял, что в синагогу), где этого  старичка он видел в странном платке, белом с полосками, наброшенном на  плечи. Бабушка подвела внука с этому старичку, что-то ему сказала.  Старичок ласково улыбнулся и погладил Саню по голове. При этом платок  упал с одного плеча. Вот тогда-то именно это Саню и удивило: дядя в  женском платке. А бабушка объяснила, что этот платок называется талес и  что он вовсе не женский.
Разумеется, Саня благополучно забыл об этом  визите и вспомнил о нем только в скорбный день похорон бабушки, когда  старичок тот пришел – согнутый, маленький, с морщинистым лицом и редкой  бородкой, белой, словно пух, обрамлявшей темное, почти коричневое лицо. И  сердце у Сани, и без того щемившее в тот день, вдруг защемило еще  больше. И если он до того еще крепился, то тут расплакался навзрыд.
 Но ведь понятно, что еврейским календарем Саня не интересовался и когда  этот самый Судный день наступает, не знал. И в тот день, 6 октября 1973  года, ничего такого Саня, разумеется, не ведал, равно как и его  товарищи-сослуживцы. Понятия не имели они тогда, что день рождения  матроса Рабиновича А. М. выпал на Судный день по еврейскому календарю и  что египетский президент Анвар Садат, будущий лауреат Нобелевской Премии  мира, захочет именно в этот день вполне миролюбиво двинуть купленные в  Советском Союзе танки против Израиля, дабы отомстить коварным сионистам  за позор Шестидневной войны. Рассчитывал он на то, что сионисты в тот  день постились всем своим сионистским государством на манер покойной  Саниной бабушки Двойры и сидели всем сионистским государством с  молитвенниками в сионистских синагогах или еще где, но только не на  боевых позициях с автоматами-пулеметами в руках. И вот начал он свое  миролюбивое наступление на коварных евреев, которые, надо ж такому  случиться, не дали захватить себя врасплох, а принялись очень даже грубо  огрызаться, так что совсем скоро, почти что немедленно египетский  президент обратился к своим старшим северным братьям-друзьям с просьбой о  помощи угнетенным сионистами арабским массам. Северные друзья в Кремле,  понятное дело, просьбу решили удовлетворить и велели Черноморскому  флоту, его грозной авиации и морской пехоте готовиться.
Но,  поскольку пожаренные апостолы подробностей не знали и о причинах ночной  тревоги не догадывались, то они поступили так, как им предписывали  правила. Трое обрядились в пожарную робу и уехали на дальний старт,  досыпать. Восемь из оставшихся девяти, поднявшись по этой самой  тревожной сирене, построились в коридоре казармы, в синих своих  брезентовых штанах, тельняшках и тяжеленных яловых ботинках, именуемых  говнодавами, и тут же мирно уснули – как есть стоя, поддерживая друг  друга плечами. Кое-кто на левом фланге даже похрапывал. Негромко,  впрочем. Конечно, не совсем правильно – следовало быстро надеть робы,  завести автомобили и ждать скрытого оповещения по телефону. Но, с другой  стороны, они-то не знали (см. выше), а потому, сладко посапывая,  ожидали шефа, который скажет: «Всё, по койкам, бойцы!»
Наименее сонным был двенадцатый апостол – дневальный, Володя Пацюк. Его-то голос и нарушил внезапно мирный сон боевого строя.
 – С-смир-рно-о!.. – крикнул, а вернее – пискнул вдруг дневальный, и  одиннадцать спящих апостолов вздрогнули, открыли глаза и рефлекторно  втянули животы. Сразу стало понятно, почему у Володи перехватило горло и  почему его «смирно» было больше похоже на возглас «ой, мама...».
В  казарму чеканным шагом вошел генерал. Самый настоящий и, главное,  совершенно незнакомый. Черный китель с орденскими планками, обширная  фуражка-аэродром с белым верхом, золотым «крабом» и «золотым» плетенным  шнуром. Брюки с двойными голубыми генеральско-авиационными лампасами.
 К тому же – в сопровождении трех офицеров. Тоже незнакомых, но погоны  на плечах у каждого с двумя просветами. Оглядев быстрым взглядом строй,  он встал метрах в двух от шеренги, аккурат напротив Сани Рабиновича,  набрал в грудь воздух и принялся громовым басом изобличать коварные  замыслы израильских агрессоров-сионистов, спровоцировавших миролюбивую  египетскую армию на внезапное нападение. Завершив краткую, но энергичную  речь, генерал захотел выяснить настроение матросов. Узнать, так  сказать, их точку зрения на события. Так и сказал:
– В политотделе  авиации интересуются, какой точки зрения на события придерживаются  военнослужащие вашего гарнизона. Вот, например, вы, товарищ матрос... – и  он ткнул пальцем в Рабиновича
Саня сделал шаг вперед и рявкнул:
 – Матрос Рабинович! – потому как, в соответствии с Уставом, если к тебе  обращается старший по званию, а тем более, настолько старший, ты должен  вытянуться по стойке смирно и прежде всего представиться. Что Саня и  сделал – чисто рефлекторно. Чем, как тут же выяснилось, несколько смутил  генерала. Палец генеральский задрожал. Генерал сказал:
– Э-э... – и  после короткой паузы добавил: – Нет-нет, я не вас имел в виду. Я имел в  виду вот, товарища... – И палец плавно переместился левее, указав на  соседа Рабиновича.
– Стагший матгос Пгицкег! – картавя больше обычного, представился Гриша Прицкер.
 Рука генерала дернулась. Он опять сделал вид, что «не того имел в виду»  и повернулся к следующему. Но следующим был младший сержант Миша  Гольдштейн, а то, что он именно Гольдштейн, а вовсе не Иванов и даже не  Карпенко или Рахматуллин, было по его лицу и носу настолько очевидно,  что генерал просто остолбенел. Он мучительно искал выхода из ситуации,  которую создало его, в общем-то, невинное желание запросто пообщаться с  личным составом подразделения на идеологические темы.
В эту самую  минуту в казарму влетел капитан Рузский, тоже поднятый по тревоге и  примчавшийся наконец-то к вверенной ему команде.
При виде высокого  начальства Рузский побагровел, глаза его полезли на лоб, а рука под  козырек. Вытянувшись, насколько позволял объемистый живот, он рявкнул:
– Товарищ генерал! Во вверенной мне команде... Прибыл... Капитан Рузский!... – и задохнулся.
– Хорошо хоть капитан – русский... – пробормотал генерал. – А то бы... Синагога... Развели, блядь…
 Стараясь не смотреть на шеренгу Рабиновичей-Прицкеров-Гольдштейнов,  стоявших навытяжку и евших его глазами, он развернулся и зашагал к  выходу. Видно было, что дороги он не разбирал и потому едва не уткнулся  носом в косяк.
Сопровождавшие офицеры вприпрыжку побежали за ним.  Капитан Рузский, которого звали, к слову сказать, Абрам Соломонович,  озадаченно спросил:
– Чего это он? – И медленно опустил руку.
– Странный какой-то генерал, – заметил вполголоса младший сержант Гольдштейн. – Одно слово – политотдел.
 – Не выспался, навегное, – вздохнул старший матрос Прицкер, подавляя  зевок. – Ночь все-таки. Хоть и генегал, а тоже, небось, подняли по  тгевоге.
Матрос Рабинович ничего не сказал. Он уже спал.
Тут раздался телефонный звонок, и дежурный по гарнизону сообщил дневальному: «Отбой учебной тревоге».
 Между тем, если бы генерал продолжил свой опрос, его душевное  спокойствие немедленно восстановилось бы. Потому что дальше, влево от  Гольдштейна, стояли младший сержант Мельниченко, младший сержант Аюбов,  старший матрос Полищук, матрос Лихачев, матрос Степанян. Но генерал  продолжать опрос не рискнул. Генерал почему-то решил, что дальше ему  будут козырять младший сержант Коган, младший сержант Розенберг, старший  матрос Гринберг и, возможно, даже матрос Шапиро. Генерал очень  испугался. И этот испуг, возможно, сыграл важную и даже исключительную  роль в развитии ближневосточных событий. Уже на следующий день матросу  Рабиновичу пришло в голову, что именно этот неожиданный визит  политгенерала предотвратил готовившуюся отправку советских войск в зону  боевых действий. Какая там отправка?! Только-только братья-арабы начали  войну, а сионисты – они уже здесь! На советской базе! В пожарной  команде! Как ни в чем не бывало! Рабинович, Прицкер, Гольдштейн! И кто  там еще?! Шапиро?!
Нет, совсем неслучайно в тот давний день, а,  вернее, в ту давнюю ночь отбой учебной тревоги объявили через несколько  минут после отбытия генерала. «Учебной»! Ясное дело, что никакой учебной  тревоги не было, а была самая настоящая боевая тревога, которую тут же и  отменили. Мало того. Наутро наши пожаренные апостолы узнали, что ночью,  сразу после того как прозвучала сирена, морпехи, числом две роты, были  отправлены на аэродром с полной выкладкой. На аэродроме им объявили, что  вот сейчас, немедленно, буквально в течение ближайших часов, им  придется погрузиться в самолеты Ан-26 и лететь для выполнения воинского  долга, «куда Родина прикажет». И указанные Ан-26 уже выруливали на  «железку». Вот только пожарные расчеты прибудут, и вперед.
Пожарные  расчеты не прибыли. Морпехов отправили назад в казарму. Согласно  официальным сведениям, в связи с какими-то переговорами между Генри  Киссинджером, Леонидом Брежневым, Анваром Садатом и Голдой Меир. Но то –  по официальным сведениям. Наши-то герои, в первую очередь – Рабинович, –  отлично знали истинную причину.

© Даниэль Клугер. "Из Энска в Энск и обратно". 2018 

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened